![[info]](http://l-stat.livejournal.com/img/userinfo.gif){kind=small}
alexanderbasovВход Создать аккаунт в ЖЖ Подробности
| Вы читаете журнал alexanderbasov Вход Создать аккаунт в ЖЖ Подробности |
Землю-воду черпали «колодыми»,
мерзло-зябко, да ветры тунгусские.
Русопяты-то шли все «болотыми»,
а «болоты-то» были не русские.
Шли как черти, как аспиды ползали,
голосили над трупами женщины:
опрядала кровища, как позолоть,
и сияли их лики, как вечные.
Вот их бороды, вот их сословие,
вот их речь – ни словечка без прислова,
вот их дело – ни маха без крови, и
вот их вера – чиста и неистова.
Вот их путь – непрохожий и скользкий,
вот их речь – упаси от лихого,
вот язык - переделанный польский…
И над избами дым, словно, хобот…
Вот их письменность – лепо начертано,
но прочесть, как взобраться на темечко.
Но уж видно так предначертано -
шли на север, считали времечко.
Вот дойдем до студеного моря, мол,
отдохнем. А помрем, дык, выспимся!
Так и шли, колотою заморены.
И архангел над ними высился.
Не награда вам, не славословие,
и не денежка, и не лабухи...
Гниль да холод. Но русское слово вы
сберегли, как воробышка в пазухе.
Это предки, а мы лишь подобие,
ковыряемся в соплах, праздные.
Не расстраивайся, благородие.
Мы с тобой одинаково красные.
Все мы миром единым мазаны,
и единою репой парены.
Русопяты мы - не семиглазые,
стало быть - не холопы, не баре мы,
а – промежду.
И только осенью
начинаем ушами хлопать.
Над свороткою - мглина проседью.
В небе месяц, как божий локоть.
Вижу женщину, павшую в вылегжу,
И орущую, в корчах, как бешеная:
« Жить на чудских болотах не выдержу,
утоплюсь, либо буду повешенная.
Ни травы, ни воды, ни солнца!
Тот ли край, который оставили?».
Удивленная морда чухонца.
Брови мужа, как в хате ставни.
«Убивайте» - кричит: «не боюсь»!
Ну, а муж ей - как вмажет по уху:
«Встань, телушка!».
И встала – Русь.
Стала Русь.
Остальное – по боку.
Первый кляп мне в рот засунула советская власть...
Получилось - не очень...
Говорит о каком-то коммунистическом искусстве...
Ставит Маяковского...
Вроде, преследовать не за что...
16-летний «мажор» организовывает театр...
Еще - в пятнадцать лет издает самиздат...
И опять-таки ком. искусство, футуризм… Дурак что ли?
Надо "сузить".
Наконец, появился повод - изъятие карикатур на Леонида Самодержца...
Кагэбэйка была ласкова: душеспасительные беседы, прозрачные намеки...
Я манкировал советами (и Советами)...
Присмотрелись - да, он не наш, и не их. Не белый, не красный... Он, мерзавец, сам по себе...
Кляп не стали втыкать, просто - выбили зубы
Режиссер: Алексей Мамедов
Сценарист: Елена Лебец
... показанный третьего дня по ТВ, и мой фильм (неоконченный) -
"Древнее правило «О мертвых либо хорошо, либо ничего» давно выброшено на свалку. Тем более что в массовом сознании имя Гайдара, как и имя Чубайса, накрепко связано с большим горем и хаосом 90-х – хаосом, на котором, как жирные навозные грибы, выросли финансовые империи сырьевых скоробогачей.
У меня нет никаких оснований любить Гайдара. Но необходимо быть справедливым.
Гайдар сделал то, что он сделал, не потому, что ему платили некие «зарубежные хозяева». Не потому, что его старшеклассником завербовало в Белграде ЦРУ.
Проблема Гайдара была в том, что он поверил в свое «прогрессорство». Поверил братьям Стругацким, которые в какой-то период своей жизни искренне считали, что ученые способны изменить жизнь к лучшему. Что специалист, вооруженный правильной теорией, может исправить все, что испортили дураки-политики, «серая» и «черная» масса.
Вторая проблема Гайдара состояла в том, что он и его друзья воспринимали Россию как Арканар. Как темную, средневековую страну, населенную инертным, пассивным, нуждающимся в «свете с Запада» населением.
Именно поэтому младореформаторы принялись безжалостно переделывать «заскорузлую», «дремучую», «неэффективную» экономическую структуру бывшего СССР. Не считаясь с потерями и затратами, сопоставимыми лишь с теми, которые страна понесла в годы войны.
К сожалению, результаты этой деятельности оказались совсем не такими, какими их, вероятно, хотели бы видеть сами «прогрессоры». Как справедливо заметил философ Борис Межуев, «можно что угодно говорить о гайдаровских реформах и, главное, об их предпосылках – у них есть один очевидный итог: из лидеров мирового развития Россия стала одним из его аутсайдеров».
"Иные критики любят делать вид, что они не нуждаются ни в какой перспективе, что им-то все понятно, что ничего сложного, неожиданного или удивительного в современной литературе для них нет, что у них просто руки не доходят, а то бы они сами написали всю современную литературу в лучшем виде. Писатели не уважают критиков — и они правы.
Каждый настоящий писатель (как и ученый) открывает что-то новое, неизвестное — и это важнее всего, потому что свидетельствует о новых методах мышления. И критик должен замечать это и удивляться, а не делать вид, что он все это давно предвидел и угадал или что ничего особенного в этом нет и что это, в сущности, даже не очень хорошо, потому что надо было сделать не так, а этак".
Гаев попытался устроить Сосновскому разнос, но не вышло, тот был старше годами и званием. Вот что Сосновский выяснил у Танечки, открывшись ей на скамейке: Вася Куликов ножом ей не угрожал, сам к половому акту не стремился и, похоже, вообще не знал, как таковой осуществляется. Ей с трудом удалось завалить его на кучу листвы, а следом - из-за кустов повыскакивали опера и повязали болезного.
«Ладно, Эдуард Воинович, спасибо за помощь. Думаю, вы свое дело сделали. Пора вам в Москву», - резюмировал Гаев.
Но Сосновский напомнил Гаеву, что он ему не подчиняется и ехать никуда, пока не разберется с «идиотом», не собирается. Почти поссорились.
Смешарику он велел, убывая продолжать копать связи Скороходовой и ежедневно запускать «живцов».
Сосновский подумал и пообещал «решить вопрос». Если, конечно, Танечка ему поможет. Даст показания, что Куликов ее к половому акту не принуждал, насильственных действий не предпринимал, а она действовала по указаниям Лымарева.
Смешарик, не зная уже, за что зацепиться в деле Лены Скороходовой, решил поставить следственный эксперимент на малоценном (собственном) организме. Из медучилища Лена ходила домой пешком – во-первых, было недалеко, во-вторых, ее шокировала сама мысль о появлении папиной машины с плосколобым шофером-охранником во дворе училища.
Делиньш двинулся предполагаемым Лениным маршрутом. И обнаружил, что парк остается в квартале справа. Совсем не по пути. Тогда, прикинувшись только что прибывшим командировочным, он принялся спрашивать дорогу у аборигенов. Старикан в роговых очках, немного посомневавшись, признался:
«Ну… Так-то вы, вообще, правильно идете… Но - крюк большой. Если репейника не боитесь, то - вон за тем столбом - дыра в заборе, и – прямиком через парк. В три минуты на месте будете!»
«Понял. Что можем, сделаем».
«Итак, это было прошлой осенью. Ты отправился за грибами и увидел мужчину и девушку, идущих в парк».
«Они в снежки играли».
«К черту снежки! Осенью было дело – не забывай. Ну, эту девушку ты бы узнал? А парня? А если я тебе покажу несколько фотографий?»
«Вот этого я где-то видел».
«Так, там и видел. В парке. С девушкой. Вот с этой. Осенью. Клин - клином».
«Садись, есть разговор», – сказал Семенцов женщине.
Разговор получился не вполне понятный и какой-то не очень дружелюбный.
«Женька сам виноват», - настаивал полковник.
«Да, но тебя-то он не потянул. А мог бы».
«Не мог. Не то потянул бы. И вообще, не сел же он. Думаешь, за красивые глаза увольнением отделался. Но ничего еще не закончилось. У нас опять труп в парке. Смотри, как бы вас не замели. С жертвой в одном подъезде жили, мотив есть».
«Это какой же»?
«Обида на милицию. Месть».
«Ты совсем с ума сошел»?
«Я – нет. А вот важняк у нас – точно невменяемый. И кнопки на него у меня нет. Так что - раскинь мозгами. Вы мне поможете, я – вам».
«Вы знаете, он начинает, наконец, пробалтываться. И очень интересно пробалтывается».
Семенцов, с трудом преодолев отвращение к профессору, согласился.
Но вместо беседы Сосновский провел форменную очную ставку, попросив Васю указать на фотографии мужчину, которого он прошлой осенью в день одного из убийств видел с жертвой в Парке Победы… При этом фотки он держал вертикально, так, чтобы приглашенные их не видели.
Вася ткнул пальцем в карточку. Сосновский тут же переспросил, а нет ли среди присутствующих этого мужчины. Вася ткнул пальцем в капитана Толмачева.
Семенцов взбесился и заорал: «что это за цирк? Что вы себе позволяете? Он идиот! Он на кого хочешь покажет».
«Именно», - невозмутимо парировал Сосновский: «И на себя. И на меня. И на вас. Зависит от того, кто ему мозги промоет».
Наутро Гаев взялся за дело всерьез. Перед ним выстроились в коридоре управления полтора десятка сотрудниц МВД в штатском, и не просто в штатском, а в мини-юбках, на цирлах, в макияже… Конкурс красоты!
Гаев разорался:
«Это что за Дом-2? Маньяк ищет бродяжек, потаскух, алкашек, а вы нафуфырились, как супермодели…».
Послышались раздраженные возражения:
«Что ж я - должна с немытой рожей шляться? Город маленький, что соседи скажут?»
Прибежала опоздавшая Танечка Баландина. Ее тоже решили привлечь, как успешного помощника. Танечка требованиям Гаева соответствовала на все сто: от нее за версту разило путягой. Ей Гаев и поручил переодеть и перекрасить «живцов».
Большой человек рычал в трубку:
«Мы зачем твоего Гаева в Красноборск сослали? Чтобы он там повышение заработал»?
Напротив большого человека в его хайтековском кабине те сидел, развалясь в алюминиевом кресле, оправданный и невозмутимый Орловский.
«Не послали. А командировали, и не вы, а я…», - бурчал в ответ Сан Саныч, медленно, но верно багровея: «Чтобы отвлекся, мозги проветрил… И обстановку разрядить…».
«Разрядить! Мне надо, чтобы ты его спалил! Раз и навсегда. Понял? Что тут сложного? Он же алкаш».
Саныч окончательно побагровел:
«Во-первых, вы мне не командир. А во-вторых, что значит - «спалил»? Я твоей терминологии не понимаю. Да, Гаев допустил превышение полномочий. За это и был отстранен. Направлен руководить оперативно-следственной бригадой в Красноборск. Пока руководит. Нареканий нет. И больше мне по этому вопросу не звони».
Трубка в руке «Большого человека» оскорблено загудела.
Орловский улыбнулся:
«Может быть, выйти напрямую на красноборских? Им-то важняк, к бабке не ход - поперек горла».
«Большой человек» сдвинул брови и повернулся к референту:
«Может быть. Костя, подними-ка информацию. Есть у нас в Красноборске человек, с которым можно иметь дело»?
«Профессор», как мысленно окрестила его Танечка, задал пару глупых вопросов и сделал пару двусмысленных комплиментов, высоко оценив Танечкины ноги и круп.
Танечка, как было условлено, нажала в кармане кнопку на обеззвученном мобильнике, и эсэмэска улетела в управление. Затем она взяла «профессора» под руку и повлекла в райские кущи.
СОБР попрыгал в разбитый пазик и стартовал на место предполагаемого происшествия.
Следом за автобусом покатила разбитая десятка с Гаевым и Смешариком.
Семенцовская «Волга» на парах ожидала во дворе управления.
Но полковник вышел на крыльцо со стаканом чая в подстаканнике и велел шоферу не торопиться:
«Сами разберутся. Не маленькие».
На месте происшествия, пока эксперты возились с трупом, а опера прошаривали траву. Семенцов с Гаевым смотрели друг на друга волками.
«Все может оказаться не так, как кажется. Поверьте старому оперу».
«Тогда разговаривать не о чем».
Семенцов изложил Гаеву свою догадку:
«Это имитатор».
«С чего вы взяли»?
«Почерк чересчур правильный. Ни на одном эмпэ нет полного набора характерных улик. Селиванова – зарубки, изнасилование, но живот не вспорот, перерезано горло. Сухотина – живот вспорот зарубки есть, но следов спермы нет… Лунина – сперма есть . зарубки есть. Живот вспорот, но уже у трупа; смерть – от асфиксии, задушена… А здесь – полный набор. Как по учебнику… Это наш. Пресса правда много писала про маньяка, но они все перевирали, а тут все - тютелька в тютельку. Наш…».
Гаев не очень поверил, но дал добро на отработку версии. Один черт, на месте никаких новых улик не нашли, свидетелей не было, ни одной ниточки не потянулось…
Сосновский продолжал мучить Васю. Тот путался все больше.
«Ты же не убивал».
«Нет. Хотя… Они говорили, что я могу не помнить… И потом - мне все равно ничего не будет. Я нездоров».
«Ничего? Остаток жизни в дурдоме – это, по-твоему «ничего»? Отказывайся от показаний. Ты не подозреваемый. Зато наверняка свидетель. Ты же в парк каждый день за грибами ходишь»?
«Зимой грибы не растут. Зимой не хожу».
«Ладно. Ну, неужели ты ни разу в парке не видел мужчину с девушкой»?
«Видел зимой. Они в снежки играли. А я мимо ворот шел».
«А, может, не зимой? Может ты перепутал? Ты же вот путаешь - дни, в протоколах разных по разному рассказываешь…».
«Ну… Может, и перепутал».
«Значит, это могло быть и осенью»?
«Ну, могло…».
Пошла на свидание? Знала убийцу и доверяла ему? Тогда получалось, что Семенцов может оказаться прав, это не маньяк, а имитатор, и Куликова отпускать - рано.
«Я мог устроить ее в любой институт! Хотел, чтоб она стала моим бизнес-партнером…».
Но Лена пошла не в отца, вернее в отца, но в такого, каким он был лет десять с гаком назад, в молодого инженера-романтика в свитере и с гитарой. Инженер овдовел, остался без работы, но не пал духом, начал челночить, потом открыл ларек, потом несколько, потом магазин… Потом завел пергидролевую барби.
Но к тому времени Лена уже определилась: она, как мать, будет сестрой милосердия, облегчать страдания болящих – высшее поприще.
Она, вообще, была девочка разборчивая, где попало и с кем попало не шлялась. Парень? Наверное, был… Но мы его не знаем. Вот так – не знаем. Она – как партизанка была. Слова не вытянешь».
Психолог Сосновский прибыл на следующее же утро. По дороге в изолятор невнимательно выслушал путаный доклад Смешарика…
Наконец, троица расселась в кабинете дознания, и конвоир привел Васю Куликова…
Вася бодро повторил чистосердечное признание: полтора года назад, вожделея проходившую мимо девушку, он увлек ее в чащу парка, где совершил с ней половой акт. А затем, повинуясь непреодолимому внутреннему зову, нанес ей несколько ударов ножом. И – войдя во вкус, принялся совершать аналогичные действия регулярно…
«Ну-ну, про нож – понятно,» - перебил Сосновский: «Ты грибы собирал, за этим - и нож. Ты расскажи про половой акт. Как ты это сделал? Ну, она сам легла, или ты ее повалил?»
«Повалил».
«Ну, и дальше - что ты сделал»?
Вася задумался, потом выдавил:
«Изнасиловал».
«Ну, как, как ты ее насиловал, расскажи», – подзуживал Сосновский, словно заядлый эротоман.
«Ну, как насилуют».
«Ну, да, расскажи нам, как насилуют. То есть, ты взял свой пенис…».
«Взял свой пенис…», - подхватил Вася: «И… И изнасиловал».
«Ну, как, как ты ее насиловал? Что ты делал»?
«Я ее бил».
«Пенисом»?
«Нет, ножом».
«Ясно. Продолжим завтра».
На выходе из Сизо Смешарик наехал на психолога:
«Эдуард Воинович, что это за Камасутра?».
Сосновский был по обыкновению высокомерен и насмешлив:
«Это – Кама с вечера. Туфта ментовская, одним словом. Клиент сложный – за неделю не раскручу. Запугали его порядочно. Все, что пока могу сказать – он не знает механики полового акта. Не знает, что делать с пенисом, куда его вводить, и так далее… Соответственно, насильник из него – никакой. А в деле…»
«В деле есть медсправки. Анализы спермы», - подхватил Гаев.
«Ну вот. Это, правда, не снимает обвинений в убийствах, но… Кстати, а эта последняя тетка, которую постовой спас… Вы ее допрашивали»?
«Пока нет».
«Неправильно. С нее надо было начинать».
Танечка Баландина была в свои восемнадцать порядочной оторвой. Пить, курить и говорить она начала, если не одновременно, то по крайней мере с небольшим разбросом во времени. Восьмилетка была закончена с трудом. Детская комната милиция стала вторым домом. Путягу одолеть у Танечки сил не хватило… Да и стимула не было. Завод все равно закрыли, и ее отец медленно, но верно растворяющийся в спирту бывший токарь, ежедневно в одних и тех, же выражениях костерил за это демократов.
Когда мать, не выдержав нищеты, пьянства мужа и образа жизни дочери, наглоталась снотворного, до отца это даже не сразу дошло. Как Танечка ни пинала его полубездыханное тело и ни орала, перемежая слова густым матом:
«Мать отравилась! Слышишь, подонок? Мать отравилась!».
… он только мычал в ответ:
«Хватит дурочку валять! Ты меня не провоцируй».
Обращаться за помощью к нечистоплотным любовникам и дружкам наркоманам было бессмысленно. И Танечка пошла к участковому Лымареву, тому самому, что неоднократно сажал ее в обезьянник, грозил уголовным преследованием и порой делал недвусмысленные намеки на то, как Танечка могла бы получить индульгенцию на будущее.
Танечка получила индульгенцию. Но про это она Сосновскому с Гаевым не рассказала. Это вскрылось позднее. А рассказала о том, как Лымарев помог ей получить пособие, как, договорился с кладбищем, подсказал, как переоформить на себя квартиренку…
До отца смысл произошедшего дошел только на погосте. Он вдруг разрыдался, товарищи тут же поднесли ему – от нервов – и, спустя четверть часа бывший токарь уже вновь почем зря крыл демократов. Но недолго. Ибо Лымарев подогнал уазик, и - прямо с кладбища - отправил заспиртованного папашу в психиатрическую клинику, где он тем же числом был признан невменяемым.
Одним словом, в душе Танечки произошел переворот. «Поганые менты» теперь стали ей родней старых приятелей – полууголовников, и подруг – полушлюх. И,. само собой, когда через Лымарева ей было сделано предложение «помочь уголовному розыску», Танечка согласилась.
Задачей ее было шариться по опушке лесополосы в мини-юбке и боевой раскраске. При появлении фигуранта, чей фоторобот Танечке предъявили заранее, начать с ним заигрывать и увлечь в лес…
«Так вы его, или он у вас увлек?», - переспросил Сосновский.
«Ну, как это…», - слегка растерялась Танечка: «Я говорю, чего ты с ножом? Он говорит, грибы собираю. Я говорю, давай вместе поищем. Ну, и… А менты… То есть, тьфу… Простите. Оперативники. Они там - возле просеки зарядились. Я его туда и повела… А чего? Я опять чего-то не так сделала?».
Обедать пошли в привокзальный ресторан…
«М-да,» - борясь с непрожевываемой котлетой резюмировал Сосновский: «Ну, вот вам мои первые выводы. Фигурант слишком робок. Девица его сам в лес затащила. И еще деталь – он нож не прятал, а так, с ножом в руке, и шел в парк. На убийцу не похоже».
«Он же сумасшедший» - попытался спасти положение Смешарик.
«Он не сумасшедший, а недоразвитый. Просто, ему - лет пять, не больше. Но сообразить, что нож, идя на преступление не стоит показывать всему городу, в пять лет - можно. Дальше – он, явно, долдонит все по протоколу. Шаг в сторону, вопрос не по теме – и путается. Надо еще, конечно, семь раз перепроверить, но, по первому впечатлению, никакого отношения к маньяку – он не имеет».
Разъяренный Семенцов жаловался в трубку:
«Сан Саныч, ну что же это такое? Мы полтора года этого поддонка выслеживали, и что делает ваш Гаев? Вызывает психолога, а психолог убеждает обвиняемого отказаться от показаний… Я не понимаю, на кого они работают? На маньяков, что ли? Да, доказухи – выше крыши. Или ему - ножом по сердцу, что не вы, а милиция дело раскрыла? Поговорите, очень вас прошу».
Положив трубку, он потер руки. В кабинет влетел капитан Толмачев:
«Дмитрий Саныч, труп в Парке Победы… Наш «Призрак»».
Семенцов побелел, а следом – побагровел:
«Что значит труп? Как это – Призрак? «Призрак» задержан! Кто посмел»?
Толмачев пожал плечами:
«Не знаем, кто. Призрак».
«Отставить. Это бытовуха. Или разбой»..
«Да, не разбой и не бытовуха!», - перебил капитан и принялся загибать крючковатые пальцы на левой руке: «Девка молодая, изнасилование, живот вспорот. И … девять зарубок».
При упоминании о зарубках Семенцов выкатил глаза и затрясся. Но быстро взял себя в руки.
«Иди. Москвичей поставь в известность. Пусть копаются. Быстрей зароются. Дело пусть ведет Карелин. Переговори там. И скажи ему: это имитатор. Понял? Имитатор! Все. Иди».
Когда капитан выскочил за дверь, Семенцов рухнул в кресло, треснул кулаком по столу и прошипел:
«Какая сука посмела, а?».
Сходство с американским боевиком усилилось еще и тем, что злодей сразу же повиновался, а из леса на помощь сержанту мгновенно выскочила «кавалерия». Трое городских оперов, которых Русаков шапочно знал, будто, нарочно сидели за ближайшим кустом. Мало того, следом за операми, из чащи повыпрыгивало несколько собровцев. Насильника повязали.
В купе Смешарик извлек из портфеля бутылку коньяку.
«Я пас», - пробурчал Гаев.
Смешарик вскинул брови:
«Стременную-то! Ты ж, вроде, любитель».
«Я профессионал», - сказал Гаев, влез на верхнюю полку и повернулся лицом к стене.
У Смешарика загремел телефон:
«Да… Да… Ого! Понял, Сан Саныч… Так что? Нам что делать? Понял. Ладно. Есть».
Нажал отбой и обратил взор к верхней полке, как к алтарю:
«Слышь, Серега... Краснофлотские-то… Маньяка своего сегодня поймали… In fragranti… Зачем едем»?
«Предлагаешь с поезда спрыгнуть»?
Смешарик пожал плечами.
«Значит, отметим командировки и - обратно. Все, гаси свет. Спать пора».
На перроне Гаева со Смешариком встречал сам Семенцов, светящийся от успеха.
«Выходит, зря ехали», – посетовал Смешарик.
«Выходит», - пожал плечами светящийся Семенцов.
«Это - еще надо разобраться…» - испортил встречу Гаев.
Разбираться начали на следующий день.
Смешарик допросил Русакова, Гаев – Васю Куликова… Все, вроде, сходилось…
«Ну», – улыбаясь, спросил его Семенцов: «Убедились? Сознанка по полной… Все восемь трупов…Нет, я не к тому… Я вас не гоню. Понимаю – приказ никто не отменял, все от вашего рапорта будет зависеть… С понедельника, кстати, думаю надо начать следственные действия… Хотите поучаствовать»?
Гаев выдержал зубоскрежещущую паузу и размеренно выговорил:
«Не хочу. А обязан. Провести следственные действия. Я. А не ваш следак. Потому что я назначен руководителем бригады. А ваше дело – помочь мне ее сформировать. До понедельника».
И он хлопнул дверью.
Семенцов пожаловался капитану:
«М-да… Важняк нам попался с гонором… Ну, да ладно… Пусть бесится. Птичка-то - в клетке. И - без его участия. Так что, медаль накрылась. Подбери ему народ. Только гвардию не отдавай. Самим - позарез. Бездельников заряди. От кого, так и так, толку нет».
Предыстория проблемы была проста. В курс Гаева вводил тот самый «следак», чье право проводить следственные действия он только что оспорил. Фамилия у «следака» была приятная – Смертин. До пенсии ему оставался всего год с хвостиком, что налагало отпечаток на профессиональную деятельность – Смертин никуда не торопился, зато ничего не упускал.
«В общем, тут как получилось… Первый труп - в конце позапрошлого года. Значит, это - в парке Победы, он огромный у нас, ну, вы там еще побываете… После перестройки, и прочей всей белиберды его забросили… Город, типа, передал Министерству обороны, а Министерство не взяло… Короче, зарос он весь, забор повален, аттракционы развалились, лавки потырили… Одичал. Лес посреди города… Ну, и пошло – пикники, пьянки, опять же - под кустами лямур-тужур, и не всегда добровольно. Постов там нет, соответственно, вся наркота там и употребляется. Ну, и… Где легче труп спрятать? Центр города, а найдут – неизвестно когда. Да и позвонят ли в милицию – большой вопрос. Ну, вот один позвонил. «Нарком», кстати. Сам - на принудиловку угодил. Но позвонил и наряда дождался, показания дал. А понимал, чем грозит. Вот такой мужской поступок. Маленький подвиг, я бы сказал…».
«Вмазаться надо было, зачем еще в парк ходить?» – продолжил рассказ Смертина Боря Клюшкин, наголо стриженный амбал с драконом на левой руке: «Сейчас? Пока держусь, но не знаю… Не так все это просто, как доктора мелют… Ну, что? Огляделся по сторонам никого, присел под кусток… Мог и не заметить – случайно косяка дал…».
Боря уже вооружился «баяном» и щелбанами уговаривал вену набухнуть, когда неожиданно его взгляд наткнулся на кисть женской руки. Кисть лежала в траве, высовываясь из-за того самого дерева, к которому Боря привалился спиной. Клюшкин поначалу решил, что это глюк – ойкнул, вскочил на ноги, отбежал на несколько шагов и потряс башкой.
Потом боязливо обошел дерево вокруг. Глюк не исчез. Девушка в изорванной одежде, в бурых подтеках, лежала под деревом. Вместо живота у нее была отвратительная груда черных кишок. И, судя по тому, что она была совершенно синяя, и тому, как гудели над ней бронзовые мухи, лежала она тут уже давно. Боря охнул, шагнул, было, к тропе, спохватился, быстро «вмазался» и припустил из парка уже бегом.
За воротами, он, напугав своим безумным лицом какого-то пацана, овладел его телефоном и вызвал милицию…
«Я ему говорю, дай на секунду, милицию вызвать… А он сунул трубу и - наутек. Козел. Так ваш Смертин еще и грабеж на меня хотел повесить… Семенцову спасибо… Мужик нормальный. Прикрыл…».
Пока Гаев общался со свидетелями, Смешарик штудировал фолианты розыскного дела, напутствуемый «нормальным мужиком» Семенцовым…
За первой жертвой последовали еще семь. Обезображенные трупы женщин находили все в том же запущенном Парке Победы, в лесополосах вдоль железнодорожных путей, на левом берегу сонной реки, огибавшей город…
Не все Смешарику в деле понравилось:
«Постойте, Дмитрий Саныч, но вот этот-то труп как сюда попал? Живот не распорот. Жертва, вообще, не зарезана, а задушена… Признайтесь, висяк на маньяка скинули»?
«Как можно?» – возмутился Семенцов: «Вы внимательно посмотрите… Поначалу – да. Это дело отбросили… Но неделю спустя экспертиза доложила… Тот же почерк».
«Почерк» - односложно ответил Гаеву начальник экспертного управления Нахимсон. Вопрос, на который он ответил столь кратко, звучал довольно пространно:
«Я опросил всех свидетелей и решительно не вижу ничего общего среди этих восьми убийств. Виноват, но кое-какой опыт общения с маньяками имеется… Я брал Сивакова в Ростове, Петелькина в Саратове, участвовал в следствии по делу Рожина… Так что этот контингент мне знаком. У вас в деле восемь трупов. Все убиты в разное время, разными способами, возраст - от десятиклассницы до бабушки, изнасилование только в половине случаев, ножевые - тоже в половине, но эти половины не совпадают… Да и показания тех, кто видел маньяка… Одни говорят длинный, другие – мелкий, одни – с бородой, другие - без… Короче, на каком основании эти дела были объединены…»?
«Вы невнимательно дело читали… Поначалу я тоже протестовал. Но Семенцов меня убедил. Он, знаете ли, нюхом чует. Прирожденный сыщик. На первый взгляд – да, ничего общего. Но присмотришься – есть. Все трупы лежали под елями. Ни одного под березой, ни одного на поляне… Все были на каблуках… Все злоупотребляли макияжем…».
Гаев запыхтел от возмущения:
«Ну, это знаете ли детский сад какой-то. Это казаки-разбойники, а не криминология…».
«А зарубки – тоже детский сад? Я же говорю – сперва дело прочтите, а потом уже - по свидетелям шастайте. Свидетели забывают, фантазируют, путают…».
«Мы не сразу ее обнаружили, только на втором трупе», - просвещал Смешарика Семенцов: «Две зарубки ножом на елке, под которой нашли Леонову, учительницу младших классов. Тут у меня что-то и екнуло. Я рысью - в Парк Победы, на первое эмпэ. Точно – на елке зарубка – одна. А на следующий день – труп Ковровой в лесополосе. И на елке - три черты. Тут уж все стало ясно».
В тесном гостиничном номере Смешарик тянул уже второй стакан коньяку.
«На каких радостях»? - спросил вошедший Гаев
Смешарик пожал плечами:
«Без радостей. Просто - за завершение. Все у них, в общем-то, в деле - толково. Не без ляпов, конечно, но, в целом – внятно. Все-таки не вся ментура у нас без мозгов… Вытащил Семенцов свой счастливый билет, теперь точно – орден, штаны с лампасом и Москва… Так что завтра можем отчаливать. Будешь?»
«Наливай», - кивнул Гаев, проглотил смоляную жидкость и испортил Смешарику настроение: «Пока не проведу следственные действия с Куликовым, ничего не можем».
«Зануда ты. Чего с него взять, он неполноценный. Все равно в больничку поедет… А показывать будет то, что опера скажут. Ты что – с луны свалился, не знаешь как это делается?».
«Знаю. И поэтому я вызвал Сосновского».
Смешарика перекосило:
«На кой ляд? Он неделю минимум ему мозги промывать будет».
«Так положено. И не возникай. Ты сколько томов изучил? Пять? Сколько осталось? Семь? Вперед и с песней. На неделю хватит».
«Сам не живешь и другим не даешь. Гнус ты, Сережа», - отозвался Смешарик.
В кабинете с зашторенными окнами прокурор принялся своеобразно утешать «какого есть» Гаева:
«Значит, обвинение схалтурило. Ты-то все сделал путем».
«Не в обвинении дело…».
«Коррупция, понимаю. Но что толку рубашку на груди рвать? Плетью обуха… Короче, поезжай-ка ты на пару месяцев в Красноборск… Там у них полтора года уже маньяк работает. С ног сбились… Руководить объединенной следственной бригадой…».
Гаев сощурился с презрением:
«Понятно, Сан Саныч, и до вас добрались… Ушлите, велели, этого невменяйку куда подальше, а не то…».
Прокурор покраснел. Хрястнул кулаком по столу:
«Ты за кого меня принимаешь? Да я… Я о тебе, дурне пекусь… Отвлечься тебе надо, а не то совсем с катушек слетишь…».
Вася Куликов, тридцатилетний красноборский олигофрен совершал свою обычную прогулку по лесополосе вдоль железнодорожных путей. Он нещадно ворошил палкой осеннюю листву. Васиной мечтой было найти гриб.
Но грибы, за исключением поганок, в лесополосе не росли. Зато их - Вася набирал каждый раз полную сумку. И приносил матери – одуревшей от невзгод рыхлой женщине, выглядевшей лет на двадцать старше своего возраста.
«О, господи», - вздыхала мать, вышвыривала поганки в мусоропровод, тщательно мыла спортивную сумку, а Васе варила суп из сушеных вешенок, купленных на шоссе.
Вася пожирал суп с неописуемым восторгом. Он был твердо уверен, что ест собственноручно собранные грибы и чувствовал себя в семье добытчиком.
Вася вытащил из кармана финский нож с рукояткой из беличьей лапки – единственное, что осталось на память от полулегендарного отца - и нагнулся, было, чтоб срезать очередную поганку… И тут он увидел девушку. Как и всегда, когда он видел молодых и красивых девушек, в голове вдруг загудело, ноги стали ватными, а в пах ударило приятное, но беспокойное тепло…
Девушка шагала по тропинке прямо навстречу Васе, что было несколько необычно. Как правило, представительницы прекрасного пола, едва завидев его своеобразную физиономию, шарахались за версту. А эта шла на Васю, улыбаясь и не отводя взгляда. Васин лоб покрылся бисерным потом. Он крепко сжал беличью лапку.
«Ну, что»? - спросил в предбаннике у Гаева круглый как смешарик коллега – Ковалев.
«Висяк - в зубы, и - гуляй, Вася. В Красноборск - маньяка ловить. Чтоб я себе там шею сломал. Подведут под несоответствие, и - дело в шляпе…».
Выйдя из здания, Гаев никуда не поспешил, а, усевшись на основании ограды, меланхолично курил и смотрел на ноги спешивших мимо женщин.
Вскоре вновь появился Смешарик, какой-то, будто пыльным мешком огретый.
«Слышь, Серега, какое дело… И меня - в Красноборск… Замом к тебе», – изумленно выдавил он из себя: «Меня-то за что»?
«За компанию», - впервые улыбнулся Гаев.
Сержант Русаков курил на перроне полустанка. Загремел мобильный… Он раздраженно рявкнул в трубку:
«Русаков. Да, нету никого, товарищ майор… Товарищ майор, у меня дежурство два часа как кончилось… Я же не могу сутками, не жравши, не спавши… Я понимаю, что маньяк, что режим… Подозрительного - ничего… Тишь гладь…».
И тут «тишь да гладь» кончилась… Из лесополосы до сержанта донесся отчетливый женский крик: «Помогите!».
На секунду сержант впал в ступор… Никак он не ожидал от сегодняшнего дня никаких событий. Но быстро пришел в себя и, на ходу расстегивая кобуру, рванул в лесополосу.
Пока Гаев собирал чемодан, супруга демонстрировала безразличие, гремя в кухне посудой и хлопая дверцами шкафчиков.
На пороге он обернулся:
«Позвоню».
«Не парься» - ответила она.
Зрелище, представшее взору сержанта Русакова, до боли напоминало эпизод из фильмов про американских копов. Прекрасная блондинка в задранной юбке, лежа на куче прелой листвы, робко отбивалась от тщедушного злодея с перекошенным лицом. В правой руке злодея зажата была финка…
Русаков тоже поступил, как киногерой - сделал в злодея выпад стволом «макарова» и произнес все, что в таком случае положено произносить: «Стоять! Бросай нож, стрелять буду! Руки за голову. Лицом вниз!».
ПОЧЕРК ПРИЗРАКА
«Встать, суд идет», - проворковала картавая секретарша.
Поднялись. Физиономии поднявшихся разделились – на одних было ясно написано предвкушение победы, на других - затаенный страх.
Особенно мрачно глядела физиономия потрепанного тридцатипятилетнего мужчины в последнем ряду – Гаева.
«Именем Российской Федерации», - забубнила судья…
Минуту спустя, не дослушав сентенции, мрачный мужчина выскочил в коридор и там смачно выругался…
«Опять»? - пролепетала его супруга, усталая женщина с мокрыми руками.
«Снова»! - рявкнул в ответ Гаев, не разуваясь, шагнул в комнату, упал на диван и сделал глоток из горлышка.
«Оправдали, что ли»?
«Что ли».
«Сережа, если этот будет продолжаться, я с тобой разведусь…»
«Разводись».
Скандал прервал телефонный звонок.
«На», - сунула она ему трубку: «Твой Грайворонов».
«Служу отечеству. Не могу. Как фортепьян».
«Трезвей и ко мне - сказал на другом конце провода человек в прокурорском мундире. - Часа хватит? Значит, приезжай какой есть».
«Да Сан Саныч.. Ох, давно пора… Полтора года охотимся на этого оборотня. Конечно, есть наработки… Оперативный псевдоним? Призрак. Ну, потому что он из рук выскальзывает… Исчезает… Как призрак. То ли есть, то ли нет. Уверен, что с вашей помощью покончим, наконец… Как? Гаев? Все. Встретим, как положено. Нет не в этом смысле. Всухую. Только всухую. Спасибо. Да, ждем».
Положив трубку, полковник стер с лица улыбку и впился глазами в, сидевшего напротив, майора с наглыми усиками:
«Ну, вот, Толмачев… Дождались. Важняк к нам едет. Формировать оперативно-следственную бригаду. По «Призраку». Мы этого пуделя полгода пасли, а сейчас явится из Москвы балабон - на готовое, хвать его - и - медаль на грудь. Короче, надо спешить».
«Клиент готов. Хоть сегодня», - меланхолично пожал плечами Толмачев.
«Сегодня!», - передернуло полковника: «Надо, чтобы комар носу не подточил… Не на хате, а с поличным, на месте преступления… Чтобы девка была… Чтоб показания дала… Я не хочу, чтоб потом прокуратура мне мозги наизнанку вывернула.».
«Организуем».
«Значит, сегодня. Все. Отпрыгался «Призрак».
